Двухголосие незримых: две судьбы, спрятанные между строк

Есть учебники, которые запоминаются по фамилии их авторов. Они живут в тетрадях, в диктантах, в экзаменационных программах, в рекомендациях преподавателей — и при этом практически не имеют публичной биографии своих составителей.

Парадокс в том, что именно такие прикладные книги — не большие музыкальные произведения, не известные опусы, не мемуары и не монографии — формируют память сильнее всего. Ученик забывает фамилии композиторов из списка на стенде, но помнит «тот самый сборник», по которому годами пел интервалы, писал диктанты и боялся проверок.

Сборники Сольфеджио (Одноголосие, Двухголосие и Трехголосие) Б.В. Калмыкова и Г.А. Фридкина принадлежит к таким книгам: они давно стали частью профессионального языка, но составители как будто остаются на периферии истории. Чаще всего мы и авторов этого сборника представляем себе в одну строку: КалмыковФридкин, где Калмыков уже воспринимается как имя, а Фридкин — фамилия. Хотя если спросить любого человека, который проживает на территории России и в странах бывшего СССР и который ходил хотя бы пару лет в музыкальную школу, он наверняка вспомнит тот самый, не для всех счастливый сборник.

Эта слитность фамилий — тоже симптом. Учебник стал брендом, историей воспитания музыкального слуха. В результате мы помним метод, но не знаем людей, его создавших; узнаем упражнения, но теряем контекст, в котором они были написаны; издание за изданием повторяем тексты, но не задаемся вопросом, что стояло за этим трудом: война, эвакуации, кадровые провалы, послевоенный голод на учебные материалы и огромная педагогическая работа. Книги переиздают миллионными тиражами десятилетиями, начиная с 1952 года, по ним учатся поколения, авторские имена стоят на титуле, а когда начинаешь задавать прямые вопросы («где работал?», «как сложилась судьба?», да что уж там — «когда умер?»), выясняется, что ответов нет.

Для музыкальной педагогики это достаточно типично. Судьбы композиторов описаны, судьбы дирижеров зафиксированы афишами, а судьбы методистов и "строителей" учебного процесса часто исчезают. Они работали в пространствах, где не было привычки писать о себе: в кабинетах теории музыки, в школьных классах, в методических комиссиях. Поэтому их биографии чаще всего прячутся не в книгах «о великих и знаменитых», а в приказах, списках, некрологах и, как ни странно, в бытовых газетных колонках. Часть сведений растворилась вместе с реорганизациями учреждений, часть — ушла в фонды архивов, часть — никогда и не была предназначена для публичности. Это обычная судьба биографий составителей и талантливых преподавателей: они редко попадают в справочники, не являются объектом исследований, к ним не обращаются биографы, хотя зачастую их судьба оказывается интереснее любого детективного романа.

Добавим сюда еще одну причину. К сожалению, бумажные архивы советского периода были устроены так, что при переименованиях или переездах учреждений они часто переходили из рук в руки, а иногда утрачивались физически. Школа продолжает работать, но ее довоенная и военная память оказывается в другом месте — в городском архиве, ведомственных фондах, иногда в частных коллекциях. И тогда исследователь начинает путь, который больше похож на партитуру с пропусками: есть лейтмотивы, есть контрапункты, но не хватает огромного количества тактов.

Этот текст — не готовая биография, а небольшой отчет о расследовании. Рассказ о том, что уже удалось найти в архивах, где приходится выстраивать реконструкцию событий или домысливать ее, и какие звенья цепочки еще предстоит найти.

Важно подчеркнуть, что здесь нет и не было цели романтизировать судьбы авторов. Цель — вернуть им место в истории музыкального образования и показать, что методика тоже имеет биографию. Она рождается из жизненных обстоятельств, институциональных решений и биографий конкретных людей.

Поэтому данная статья написана как научно‑популярный очерк. С человеческим голосом и сюжетной логикой, но с источниковедческой дисциплиной — чтобы читатель видел границы уверенности и понимал, почему иногда одна строка в приказе или реестре значит больше, чем десяток пересказов. Один документ сам по себе не делает истину, но цепочка независимых подтверждений способна вернуть целую жизнь из разрозненных клочков бумаги.

В центре рассказа — два принципа.

1. Независимые источники. В своем исследовании я старалась, чтобы факт подтверждался не одним документом, а разными линиями: например, год рождения, не только по воспоминаниям, но и по служебному списку; дата смерти – не «со слов», а по некрологу или реестру захоронений. Практически это означает простое правило: если один источник рассказывает, ему нужен второй источник, который фиксирует. Воспоминание рядом с приказом. Заметка в книге рядом с реестром. Архивная справка рядом с официальной карточкой учреждения.

2. Якоря, которые привязывают нас к определенной дате. Это документы, которые дают возможность проследить, что происходило с человеком на протяжении жизни, не углубляясь в лирические отступления. Приказ с датой, некролог с номером газеты, реестр с идентификатором записи, официальный профиль учреждения.

Якорь важен еще и тем, что он защищает от соблазна дорисовать биографию. Когда хочется красивой логики, якорь возвращает к реальности: вот дата, вот учреждение, вот должность, вот формулировка. А все, что между, должно либо подтверждаться, либо называться реконструкцией.

Именно так, из «двух фамилий на обложке» постепенно получается история двух живых людей, и труд этих замечательных людей превращается в «двухголосие» документов: одна линия ведет через судьбу Калмыкова, другая — через судьбу Фридкина, а в точках пересечения возникает общий труд.

В начале расследования я банально обратилась к поисковым системам интернета. И оказалось, что все ссылки вели к тому, что автором учебника Сольфеджио является Б.В. Калмыков 1884 г. р. А также уточнялось, что Б.В. Калмыков, 1884 г. р., был репрессирован. Тогда я обратилась к открытым источникам о репрессиях и обнаружила следующие данные: https://zabarchives.ru/memory/

3 том Книги Памяти жертв политических репрессий в восточном Забайкалье, запись: «Род. в 1884 г., г. Владимир Владимирской губ., русский, житель г. Читы. Работал в школе, преподаватель. Арестован в мае 1930 г. Приговорен 29 января 1932 г. Коллегией ОГПУ СССР по ст. 58−11 УК РСФСР к высылке на 3 года. Реаб. 18 сентября 1970 г. Читинским обл. судом. Жена, дети — 3 чел.». В нескольких источниках упоминается, что он был выпускником Синодального училища.

Они создавали простой и исторически типичный сценарий: Калмыков Борис Васильевич, 1884 года рождения, осужден, причем по достаточно серьезной статье, и его дальнейшая судьба будто исчезает. Но может ли этот человек быть тем, кого мы ищем? Если он арестован в Чите в 1930 году, то как он мог оказаться соавтором учебника, который вышел в 1952? А главное, где он мог встретиться с Г.А. Фридкиным? Репрессивная биография кажется несовместимой с нормальной педагогической карьерой в Москве. К тому же в массовом сознании 1930 год — это точка, после которой жизнь либо обрывается, либо уходит в тень. Не была ли это ошибка атрибуции в педагогической истории? Может быть, был какой-то еще Калмыков Б.В., фамилия переходила из издания в издание, а разные люди сливались в одного? Это могло бы быть рациональным объяснением, так как у нас было слишком много совпадений по ФИО при слишком большом провале в биографических данных.

При редакции выпуска журнала «Территория творческого образования», посвященному юбилею Победы в Великой Отечественной войне в моих руках оказались материалы об отделении инвалидов ВОВ в Училище имени Октябрьской революции (сейчас это МГИМ имени А.Г. Шнитке). В статье было упоминание о Б.В. Калмыкове — как о руководителе данного отделения. Я написала ректору Московского государственного института музыки имени А.Г. Шнитке А.И. Щербаковой с просьбой допустить меня до архивов училища. Среди рукописных приказов Музыкального училища им. Октябрьской революции с 1939 года Калмыков начинает встречаться не как случайная строка, а как регулярная фигура. Закрепление за ним учебных групп, участие в комиссиях, административные поручения. Особенно важны места, где он называется не просто «педагог», а фиксируется в связке с отделением инвалидов ВОВ, причем в роли ответственного лица (встречается формулировка «зав. учебной частью отделения инвалидов Отечественной войны»). Для исследования это принципиально, ведь фамилия перестает быть случайной и начинает жить внутри института. Приказы, надо заметить, жанр скучный, но именно он показывает реальность бытия человека: кого закрепляли, кому доверяли, кто держал на себе участок работы. Здесь Калмыков — не миф и не «имя на обложке», а человек, которому поручают конкретные функции.

На этом фоне нарративный источник — книга, выпущенная к 80-летию Музыкального училища имени Октябрьской революции, «От школы к институту — 80 лет. Летопись учреждения» — помогает понять контекст: в годы войны в училище были открыты курсы для инвалидов, и руководил ими Б.В. Калмыков. «Очень ярким, важным и значительным был период работы училища в годы Отечественной войны, когда при училище были открыты курсы для инвалидов, — вспоминала Ф.С. Лебединская. — Руководил ими Б.В. Калмыков, а учащимися становились взрослые люди, прошедшие и испытавшие на себе ужасы войны, среди инвалидов было немало слепых. Все эти люди, искалеченные физически, а многие и духовно, потерявшие возможность в мирное время вернуться к своей прежней профессии или не сумевшие ее приобрести, получали в стенах училища новую путевку в жизнь. С какой жадностью они впитывали новые знания, как они слушали музыку! Каждое занятие превращалось в серьезный разговор об искусстве, музыке, ее роли в жизни человека и общества. Многочисленные темы этих бесед порой подсказывали сами слушатели, уже приобретшие некоторый жизненный опыт за годы войны». ⁽¹⁾

Это объясняет, почему в ведомственных бумагах так часто возникает тема «инвалидов Отечественной войны». Этот фрагмент книги важен еще и тем, что возвращает человеческий голос в сухие списки. Приказы говорят о функциях, а Лебединская дает смысл, зачем это было нужно и что именно происходило на занятиях. Для биографии Калмыкова это редкая возможность увидеть его работу не только как должность, но как педагогическую миссию в крайне тяжелый период.

Однако во всех бумагах отсутствовало главное — дата рождения Бориса Васильевича. В приказах ее не было, а архивы с личными делами преподавателей военного времени сгорели во время пожара в 1990-х годах. Поэтому гипотеза об однофамильцах на момент получения данных из архивов училища не умерла. Я получила данные про Б.В. Калмыкова, который работал в московском учреждении, но все еще не могла строго сказать, что это за человек, имеет ли он отношение к «читинскому» из Книги Памяти. Для строгой атрибуции требовался хотя бы один документ, где рядом с фамилией стоит год рождения.

Настоящая «сшивка» двух биографий случилась не в училищных приказах, а в документе другого рода. Немного поразмыслив о том, что Калмыков фигурирует в документах уже с 1940 года, я решила проверить, нет ли его в списках наград участников обороны Москвы. И тут меня ждала невероятная удача. Так как Б.В. Калмыков действительно участвовал в обороне Москвы, он имел награду за участие в тушении зажигательных бомб в период налетов. В таблице фиксируется: Калмыков Борис Васильевич — 1884 г. р. — педагог. И описание участия: дежурства по охране училища (22.07.1941−05.01.1942) и участие в тушении зажигательных бомб в период налетов (август-октябрь 1941).

Это тот случай, когда вспомогательная линия поиска внезапно становится главной. Я начала искать биографию не как рассказ, а техническую фиксацию участия там, где чиновничий язык не допускает вольностей. И именно поэтому наградной документ оказался решающим: он не описывал, он учитывал.

Именно в этом документе появилось то, чего не хватало приказам, — год рождения. Совпадение 1884 г. с «читинским» Калмыковым показало, что это был один человек. Тем более, что в одном из приказов мы читаем, что Калмыков Борис Васильевич был преподавателем хорового отделения, что совпадало с его синодальным образованием. С этого момента гипотеза об однофамильцах полностью разрушилась из-за силы совпадений, которые появились в разных регистрах: ведомственная рутина училища + оборонный документ с годом рождения + биографический след Читы. В расследованиях такого типа именно так и наступает перелом: не один аргумент, а серия независимых подтверждений.

Следующим моим шагом был запрос в архив ФСБ Читинской области, так как теперь я понимала, что мне не хватает сведений о Б.В. Калмыкове, 1884 г. р. Такой запрос — это всегда зона неопределенности, по таким запросам не всегда отвечают, ответы часто бывают минимальными (отписка), иногда их не бывает вовсе. Благодаря поддержке со стороны администрации ГМПИ имени М.М. Ипполитова-Иванова был составлен запрос в архивы. И случилась невероятная удача — нам ответили. В этом месте важно зафиксировать простую вещь. Исследование биографий репрессированных в 30-е годы в СССР часто упирается не в отсутствие интереса, а в саму возможность доступа к информации. Тем ценнее каждый официальный ответ, ведь он не только дает факты, но и задает рамку, в которой можно продолжать поиск дальше.

Ниже — ключевые фрагменты ответа (УФСБ России по Забайкальскому краю, № Г‑739, 30.12.2025), представленные в двух плоскостях: 4.1 — это «прямая речь» из протокола допроса (автобиографический рассказ). 4.2 — юридическая канва дела.

Калмыков Борис Васильевич, 1884 года рождения, русский, подданный РСФСР, уроженец г. Владимира, проживает в г. Чите, из крестьян, имущества нет, учитель 9-ти летки № 2, образование среднее, женат, трое детей, беспартийный, судился за самовольное переселение гражданки Шумило, приговорен к 6 месяцам принудительных работ. По существу заданных вопросов показываю: я сын бедного крестьянина. Был отдан в синодальную школу учеников, вышел учителем пения и назначен в богословскую школу в 1904 г. и затем по заявлению зав. школой Кушталова был снят с работы без права поступления. Был 1 год безработным. Обжаловал и меня восстановили. Был назначен в Благовещенск зав. Уфимской губернии учителем пения (так в деле), прослужил 1 год. После этого в 1907 г. поступил в Читинскую гимназию помощником классного наставника и учителем пения. После этого в 1912—1914 гг. выдержал экзамен на право учителя математики и при этой же гимназии имел несколько уроков математики младших классов. Так прослужил до 1921 г. В период Семеновщины в 1919 г. был мобилизован в армию и назначен в 31 стр. Сиб. полк. Сразу после мобилизации мне был предоставлен отпуск для окончания дел по школе. Этот отпуск мной был использован для избавления от военной службы. Меня тогда же перевели писарем в егерьский батальон, который только формировался. Позднее меня назначили казначеем этого же батальона. В 1920 г. я, по ходатайству родительского комитета был освобожден от военной службы и переведен обратно в гимназию. После переименования в 1921 г. гимназии в единую трудовую школу, я так и остался в последней. Семенов со своей армией отступил. После ликвидации Семенова все время жил в Чите и был на педагогической работе, до сего времени.

Арестован 16 мая 1930 г. и 26 ноября 1930 г. решением тройки ПП ОГПУ по ст. 58‑2 УК РСФСР (в ответе: «состоял в контрреволюционной монархической организации») приговорен к пяти годам заключения в ИТЛ.

В выписке из протокола заседания коллегии ОГПУ от 29 января 1932 г. указано: «Калмыкова Бориса Васильевича по ст. 58‑12 УК РСФСР из‑под стражи освободить, лишив права проживания в Моск., Ленинград. обл., Харьковском округе, ДВК и Восточн. Сибири, ср. на три года, сч. срок с 17.05.1930 г.».

Постановлением Президиума Читинского областного суда от 18 сентября 1970 г. Калмыков Б.В. реабилитирован. В ответе отдельно отмечено: «Фотографий и других материалов в архивном уголовном деле не имеется».

Для исследовательской логики здесь важно не только «что было», но и «что стало возможно». Ограничения проживания имеют срок, после его истечения появляется юридическое окно для перемещения и трудоустройства в других регионах. Именно это позволяет документально обосновать возможность московского периода жизни. Как видно из документов, начиная с 1935 года Б.В. Калмыков мог проживать на всей территории СССР без ограничений, а следовательно, мог переехать в Москву, найти работу и продолжать жить.

И наконец, источник, который часто проверяют на всякий случай, а в моем случае он добавил недостающий фрагмент мозаики: электронный реестр захоронений. https://epoisk.ru/burmsk/: Ваганьковское кладбище; Калмыков Борис Васильевич; 22.12.1884 — 15.05.1958; участок и идентификатор записи. На общем захоронении мы видим также еще несколько важных фамилий, которые в дальнейшем помогут продолжить исследование:

• Рябинина Ольга Борисовна, 24.07.1908, 06.04.1975
• Калмыкова Нина Борисовна, 27.10.1909, 08.01.1984
• Калмыков Борис Васильевич, 22.12.1884, 15.05.1958
• Калмыкова Зинаида Ивановна, 01.10.1884, 27.03.1960

Здесь важно не упустить один методический эффект. Кладбищенский реестр фиксирует не только конец жизни нашего героя, но и семейный контур. Соседство фамилий рядом с Калмыковым — это потенциальные ниточки для дальнейшего поиска. Через родство часто удается восстановить перемещения, места службы, адреса и даже частные архивы. Это и есть вторая большая находка: точная дата смерти и точная дата рождения (не только год). С этого момента судьба перестает быть пустой формулировкой и превращается в линию жизни, имеющую финальную точку.

На текущем этапе набор документов выстраивает биографию Калмыкова следующим образом:

Если Калмыков «проявляется» через войну и ведомственную рутину, то Фридкин — через официальную академическую привязку и городскую прессу. У него меньше драматических поворотов, но больше ситуаций, когда жизнь фиксируют не биографы, а учреждения и газеты. Фридкин — фигура особого типа, это методист и теоретик, человек «школы», с академическим образованием, который влияет не через публичность, а через систему упражнений и педагогических решений. Поэтому его следы чаще оказываются не в громких хрониках, а в консерваторских карточках, школьных должностях и газетных заметках, где фамилия стоит рядом с десятком других.

Персональная страница Московской консерватории фиксирует Фридкина кратко и строго: годы учебы 1927–1932; окончание теоретического отделения в 1932 г.; преподавание в МГК 1931–1943 (вариант: 1932–1942). Это редкий случай, когда биография начинается с твердого фундамента. - https://www.mosconsv.ru/ru/person/45633 Этот «якорь» особенно важен, потому что задает уровень профессиональной подготовки. Он объясняет, почему Фридкин становится именно автором методики: консерваторская теоретическая школа дает инструментарий, который затем переносится на детское образование.

В своей статье о Владимире Заке «Владимир Зак: Быть знаменитым… Некрасиво?» Михаил Садовский, русский писатель и поэт, драматург, член Союза писателей России и Союза театральных деятелей России https://klauzura.ru/2019/10/vladimir-zak-byt-znamenitym-nekrasivo/?utm_medium=organic&utm_source=yandexsmartcamera добавляет то, чего нет в сухой справке: Фридкин назван человеком, который заведовал теоретическим отделом в детской музыкальной школе им. В.Д. Стасова (Житная улица). Годы названы достаточно определенные: 1957 — 1960. Однако более точных данных ни статья, ни сам Михаил Садовский сказать не смогли. Однако дали главное — фотографию Григория Абрамовича. На фотографии он крайний слева.

Внезапно оказалось, что Российская государственная библиотека оцифровала свой фонд газет и выложила их в свободном доступе, а ИИ Яндекса «Алиса» неплохо их прочитывает в режиме работы «Яндекс Поиск по архивам». И вот тут меня ожидали настоящие драгоценности. С точки зрения исследовательской техники на данный момент — это отдельный сюжет. Цифровые архивы иногда делают то, что раньше требовало месяцев в читальных залах. Но у них есть одна ловушка — машинное распознавание ошибается, поэтому каждую «находку» приходится перепроверять глазами. Тем ценнее случаи, когда текст читается однозначно и дает конкретную привязку.

В «Московской правде» от 17 июля 1959 года (№ 166) появляется объявление о возбуждении дела о разводе; оно фиксирует адрес: Подсосенский переулок, дом 21, кв. 89.

Одна из самых важных заметок находилась в «Московской правде» (№ 155) от 4 июля 1969 года: заметка «Почетные звания» гласит, что Почетное звание заслуженного работника культуры РСФСР за заслуги в области детского музыкального образования присуждается педагогу детской музыкальной школы № 34 Фридкину Григорию Абрамовичу. (На настоящий момент это школа имени Г.Г. Нейгауза, ул. Михайлова, дом 20, корпус 2., которая была открыта только в 1958 году).

И наконец, в 50 номере газеты «Вечерняя Москва» от 27 февраля 1984 был опубликован некролог: Дзержинский РК КПСС парторганизация ДЭЗ-10 c глубоким прискорбием извещают о кончине на 75-м году жизни заслуженного деятеля культуры РСФСР, персонального пенсионера Григория Абрамовича Фридкина и выражают искреннее соболезнование родным и близким покойного.

Отдельный слой — сами книги «Сольфеджио». По имеющимся экземплярам из текущей подборки фиксируются годы: 1952 (одноголосие и двухголосие — по доступным экземплярам) и 1953 г. — переиздание одноголосия, выпуск сборника «Трехголосное сольфеджио». Эти даты сами по себе еще не говорят, когда были написаны упражнения, но задают нижнюю границу: к началу 1950-х годов макет уже был подготовлен, отредактирован и принят к печати. Предположение о времени интенсивной разработки (послевоенные годы, ориентировочно вторая половина 1940-х — начало 1950-х) выглядит логичным, но на данном этапе должно подаваться как реконструкция, требующая подтверждения через ранние издания, планы издательства и архивы школ.

1) Б.В. Калмыков: дата смерти и точная дата рождения. Реестр захоронений (Ваганьковское) фиксирует 22.12.1884 — 15.05.1958.

2) Г.А. Фридкин: дата смерти, помещенная в некрологе газеты «Вечерняя Москва», фиксирует 27.02.1984 и подтверждает его год рождения (1909) словами на 75-м году жизни.

На уровне культурной истории это расследование делает простую, но редкую вещь: оно возвращает нам авторов знаменитых сборников как живых людей. А на уровне методологии показывает, как биография собирается из «непарадных» источников: ведомственной рутины, газетных столбцов, списков обороны, кладбищенских реестров. Но есть и третий уровень — педагогический. Когда мы возвращаем имена, мы возвращаем ответственность и смысл огромной работе, проделанной очень талантливыми людьми. Методика перестает быть само собой разумеющейся вещью, а снова становится трудом. А труд, особенно в советской школе, почти всегда связан с историей страны: война, послевоенная перестройка образования, кадровые потери, необходимость учить иногда буквально в холодных классах и при отсутствии пособий.

И Калмыков и Фридкин на текущем этапе уже не только фамилии на обложке. Но расследование еще не завершено. Следующий шаг — не новые эмоции, а новые документы:

И я бы добавила сюда еще одну практическую задачу. Восстановить процесс работы авторов. Откуда произошла идея создания такого огромного труда? Через какие методические комиссии, какие школы, какие издательские редакции прошли проверку данные пособия? Иногда один найденный протокол или редакторская переписка объясняет больше, чем десятки косвенных признаков.

Когда эти звенья будут найдены, история двух имен на обложке станет не только убедительной, но и полной. И тогда «двухголосие незримых» встанет в полный рост. Мы сможем не только назвать даты, но и понять, как именно складывался их педагогический язык, почему он оказался таким живучим и почему до сих пор продолжает работать, даже когда меняются программы, школы и поколения, почему до сих пор при создании новых методических пособий по сольфеджио авторы обращаются к этим пособиям, и мы всегда видим их в списке литературы.

И конечно, очень хочется увидеть фотографии этих людей, не только в рамках «общего» фото, но и отдельно. Фотография в таком исследовании — это не украшение, а последний недостающий мост между документом и человеком. После десятков страниц приказов и протоколов один портрет способен вернуть то, ради чего все и затевалось: ощущение живого присутствия автора за книгой, которая учила и продолжает учить.